Как отчаянно мчится время, всё ускоряясь с каждым годом!
В эти дни исполняется пятьдесят (!) лет со дня смерти мамы и двадцать лет, как ушёл отец.
Мама… Родилась она в 1913м в многодетной, как сказали бы сейчас, семье, хотя четверо детей в те дни было явлением вполне обычным. Семья была бедной: и времена настали тяжёлые, и дед железнодорожник, проводник, был человеком добрейшей души, но начал попивать, поэтому еще девчушкой ей доводилось мыть полы у соседей за кормёжку…
В конце 20х удалось поступить в железнодорожное училище – выучиться на слесаря. Там и отца повстречала. На старой фотографии она в кепке и промасленной спецовке – работать у паровозов и не «промаслиться» было невозможно. При всём при том невысокая, белокожая, с пышными чёрными волосами (коса до пят) была она красавицей – очевидно сказывалась доля венгерской крови, по деду, и встречавшие меня уже через десяток лет после её смерти старички-сослуживцы грустно повторяли: Ах, Любовь Алексеевна! Какой прекрасный человек была! Какая красавица!
Жизнь потихоньку вроде бы начала налаживаться, но в стране этой счастье может быть только залётным и мимолётным. В 37м пришла новая волна геноцида народа нашего, на сей раз уже не «кровопийц-буржуев и интеллигенции», а новой поросли партийных и комсомольских выдвиженцев, которых для удержания диктатуры следовало скосить – как и поросли следующие. Отца, один из первых стахановцев на ж.дороге, зам.начальника Полтавского локомотивного депо схватили и бросили по доносу – почему-то в Сумскую тюрьму, и началась эпопея маминых походов в тюрьму и по инстанциям с моим маленьким братиком на саночках.
Но мама была человеком очень решительным, целеустремлённым, дошла и до Москвы – и совершилось неимоверное по тем временам чудо: через полгода отцу заменили политическую статью на бытовую и он вышел из тюрьмы, облысев на допросах, но даже сохранив партбилет.  И хотя в дальнейшей жизни были и ордена Ленина, Красного Знамени, медали, но на какую-либо командную должность претендовать он зарёкся.
Были в дальнейшем награды и у мамы: Орден Красного знамени, медали, звания капитана ж.д.службы и Почётного железнодорожника СССР, вот только всё это постепенно забирало частички жизни и здоровья. И была война, когда удалось эвакуироваться в последний момент, впрыгнув в уходящую теплушку с сынишкой и свекровью. Хотя отец и занимался эвакуацией, а оставаться члену партии было нельзя, но над ним было начальство, вывозившее собственное имущество в опломбированных вагонах. Эвакуация под обстрелами и бомбёжками, с горящими составами и разорванными людскими телами. И голод на Южном Урале, от которого спасали галчата и суслики. И возвращение с передовыми частями Красной Армии, почти полгода жизни под постоянными ночными бомбёжками, когда рядом рвались бомбы, а сверху сыпались осколки зенитных снарядов. Прятались всей семьёй в землянке, вырытой в откосе косогора.  А до этого война забрала у мамы отца и брата. Про всё имущество и вспоминать-то смешно. И был голод 47го, когда удалось всё же сохранить второго сына – меня.
Затем короткие мирные годы работы в управлении Винницкой железной дороги, но приходит хрущёвское время – и управление упраздняется, родители вынуждены переехать из областного центра на ст.Жмеринка: отец дежурным по депо, мама – в отделении дороги. Но если в управлении она была всеобщей любимицей, то когда в подчинение завистнику попадает человек, от которого некогда могла зависеть хотя бы в некоторой доле его карьера – этим поспешат воспользоваться и отнюдь не с добром. А тут ещё и все предыдущие невзгоды стали сказываться, гипертония – от которой в то время лекарств не было.
Чертовски жарким летом следующего года – тяжёлый гипертонический криз, но вместо больничного начальник отделения дороги шлёт её в поле на уборку кукурузы.
- Вам, Любовь Алексеевна, нужно лежать, - убеждает её главврач узловой больницы Рутберг. – В поле жара Вас убьёт, НО дать Вам больничный или даже справку – не могу: Шнуренко запретил!
И вместо лечения мама идёт на приём к своему «доброжелателю». Злобный карлик выпрыгивает из кресла, топочет ножками, размахивает кулаками, унижает, матерится… Сил у мамы хватает дойти до приёмной, где теряет сознание. Тяжелейший инсульт. Десяток дней в коме между жизнью и смертью. Полностью, безвозвратно  парализована правая половина тела. Я тогда только закончил первый класс.
Но мама никогда не сдавалась. Со временем научилась писать левой рукой, порою даже   иногда выходить из дома: правая рука на перевязи, в левой палочка, вперёд медленно выдвигается одна нога, к ней подтягивается другая… Помню, как по сердцу резанула боль, когда над нею захихикали проходившие мимо девчонки. Мол, экая черепаха! Зато сколько радости было, когда удалось достать кусочек каракуля и пришить воротником к чёрной ж.д.шинели – вот какое «модное» пальто! Поганая эта страна, бессовестная и неблагодарная, в конце концов назначила пенсию по второй (!) группе инвалидности – 36 рублей! Почётный железнодорожник СССР!  Потом прочёл, как знакомые Фаины Раневской пытались выбить ей ещё какое-нибудь «звание» - пенсии в 350 рублей маловато было, тем более что нужно было содержать ещё и служанку, выгуливавшую собачку… Но мои родные никогда не умели «выбивать» для себя что бы то либо.
Маму сломить было нельзя. Ещё до болезни она великолепно вышивала гладью, вышитые ею большие картины «Берёзки в лесу», «Дети, бегущие от грозы» и др. демонстрировались на выставках. И вот теперь, научившись держать иголку левой рукой, а пяльцы прижимать щекой к плечу, она вышивала и вышивала: портьеры, полотенца, подушки, скатерти… Не для продажи – а просто для окружающих. Года и гонения побросали сына по свету, так что от тех великолепных вещей у меня лично почти ничего не осталось. Стыдно-с… Порою приходят на ум Тарасовы строки: «Добре, мамо, що ти так рано спать легла, а то б ти Бога прокляла за мій талан…». Хотя кто знает, быть может наоборот – и даже благословила.
Прожила ещё 17 лет, да вот после перенесенного гриппа – второй инсульт. И фельдшер районной «скорой помощи», хлопающий по щекам (инсультника!): Очнитесь, Любовь Алексеевна! Через два дня умерла у меня на руках – прощупал последние удары пульса и закрыл рукою глаза. Лечить никто и не думал.
В наших судьбах есть место мистике. Отец пережил маму ровно на 30 лет и умер в день её похорон – и даже в то же время этого дня. Забрала… Я похоронил его рядом с нею.
Когда говорят: «Вечная память!», то в большинстве случаев лукавят – какая уж она вечная! Но покуда я живу на свете, память о маме живёт, уж хотя бы во мне.